Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
21:15 

15.11.2016 в 17:55
Пишет Dem Gruim:

Снежный туман.
Укрытый белоснежной дымкой окружающий мир наполнен шуршащими, будто пересмеивающимися между собой, снежинками. Манит раствориться в этом чистом и концентрированном спокойствии и тишине.

Выключите звуки.
Остановите время.
Я хочу нырнуть с головой.



URL записи

22:21 

Мне сейчас так хорошо. Знобит. Температура. Пальцы, как деревянные и мышцы болят. Веки печет жаром. Стопы мои раскалены, а голова песочные часы. Но это ощущение тишины, как под толщей океана умиротворяет. Голова тяжелая и я долго-долго смотрю в темноту, без цели.
Мне хорошо. Горло уже не болит, но осталось фантомное ощущение будто что-то застряло в нем.
Мне очень жарко,но я лишь сильнее закутываюсь в эту тишину.Дыхание горячее,как и мои пальцы, что как ветки деревьев, не гнутся.
Идет снег. Мне хорошо. Наконец-то.

20:26 

Думаю об осени и о тебе. Там, в комнате, за зеленой дверью, открыто окно на распашку. Из него видно осень, буйную, багровую, с золотыми подпалинами листьев. Взгляд натыкается на чудный тихий осенний лес. Слушаешь его и слышишь шорох. Это твои лапы приминают позолоту травы,гнут к земле,словно непокорных, втаптывая. Ты бесшумный, как утренний туман что стелется и простирается кисейным ковром, так что ноги утопают. Свинцовые тучи скрадывают солнечный лис и лишь редкие полоски света проступают сквозь хмурую вату облаков.Стоя у окна, переминаюсь с ноги на ногу. По щиколоткам и коленям проходит студеный влажный холод, но я продолжаю стоять и ждать, когда среди деревьев увижу твою звериную шкуру. Ты как всегда появляешься внезапно, из ниоткуда, будто прекрасный и загадочный сон. Над тобой тоскливо склоняется ветка рябины, а во мне все замирает, как время, что засыпало алыми листьями. Свесив ноги с окна,вздрагиваю от холода, обнимающего за плечи и горло.
Ты приближаешься и пульс под кожей ускоряется, будто вдарили разряд. Подходишь совсем близко и утыкаешься мохнатой мордой в острые колени, отводя уши назад. Мне горячо от твоего звериного дыхание. Просовываешь свою морду и прижимаешься мохнатой головой к внутренней стороне бедра. Не слышу как стучит собственное сердце. Разведя колени в стороны, я зарываюсь ледяными пальцами в твой мех, сминаю истосковавшейся лаской. Под ладони попадают загривок, уши и шея. Не могу налюбоваться тобой, а ты уже весь между ног, тычешься мордой в живот.
Осень молчит. Твой язык облизывает мои пальцы и я тихо смеюсь, поджимая пальцы ног. Где-то в далека начинает выть ветер и ты подхватываешь, завывая в ответ, а у меня в груди все стягивает тугим жгутом. Руки сами обнимают твою морду, смотря в родную теплоту глаз, в которых застыл темный густой лес, прозрачные, как стекло озера, скалистые пещеры. Я отчаянно сжимаю пальцами твой мех,от чего ты начинаешь болезненно поскуливать и тут же одергиваю себя, извиняясь краткой лаской, целуя в лоб. Приподнявшись на лапах, ты тычешься теплой мордой мне в шею, облизывая горло, и руки сцепляются на твоей шее в замок. Ветер уже не воет, а свистит и шумит, раскачивая сонные деревья. Ты опускаешься обратно и смотришь в лес. Мне до боли хочется зажать тебя в руках, но я лишь тихо дышу и это дыхание, как обещание ждать тебя всегда.
В одном большом гибком прыжке ты устремляешься в сторону леса. Тебя там ждут. Но твои глаз сказали, что ты вернешься. Я закрываю глаза и вдруг только сейчас слышу осень.Она утешает, садясь рядом со мной и убаюкивает осенними сказками и песнями на неизвестном мне языке, пока ты вновь не придешь и не разбудишь меня.

00:57 

Только через добрую пару метров по мёрзлому снегу, я услышал, как со мной заговорил снег. Он деликатно поскрипывает, будто он очень стар и каждый шаг выдавливает из него последнее дыхание. Я внимательно слушаю. Прошло долгих девять месяцев прежде, чем я снова его услышал. Снег оседает на мою шкуру седым покрывалом и нашёптывает мне о своём путешествии, о своём доме, который высоко-высоко, который далеко-далеко. Я всё же слушаю. Мне шепчет снег о вольных неприступных горах, где он побывал, осыпая верхушки остроконечные и возвышенные. Я молча слушаю. Его шёпот тихий, но вкрадчивый. Снег рассказал мне о тяжёлых серых облаках, в которые его вшила невидимая рука. Облака эти гнездились над островом дальним и северным, просыпая снег, окрашивая в девственно белый мир. Я слушаю его и не перебиваю, ступая своей дорогой. Снег рассказывает мне о красивых старых песнях, что люди поют у костра, закрывшись от вьюги снежной, но снег не в обиде на них. Устлав пороги домов, он украдкой слушает чарующие песни, осыпая белым лебяжим пухом крыши. Я слушаю снежные сказания, уходя серебристой тенью вместе со снегом, туда, где его дом, далеко-далеко.

13:24 

В этом мире что-то где-то происходит. Со всеми что-то происходит, только не здесь, не в моём мире, где всё застыло, как заледеневшее озеро, что снится мне по ночам. Стылое и пустое, оно сковало безжалостным льдом все мелкие травинки, корявые ветки, птиц, змей и душистые цветы, покоящиеся на самом дне. Мой взгляд кажется фальшивым, как стекло серо-голубой радужки глаз, такое фальшивое и ненастоящее, что людям жутко неудобно в них смотреть. Я нашёл тебя за углом, как находят внезапное счастье, нежданную удачу или билет в другую жизнь. Ты стоял на остановке и гладил по холке своего пса, кажется это лайка. Пёс благодарно нализывал твою сухую ладонь и пачкал грязными лапами брюки. Внутри меня что-то шевельнулось, и лёд треснул. "Нет-нет" — сказал я сам себе, это невозможно, так не бывает, но очевидное-невероятное говорило об обратном. Мой правый глаз нестерпимо закололо и запекло острыми иглами, а ты уже направлялся в сторону высоких домов, в сторону светлого мира, промокшего в золотистых лучах плавящего солнца. Там твой дом? Меня тянет за тобой неведомая сила. Боль в глазу становится сильнее. Почти невыносимо.
В этом мире кто-то что-то находит, получает или отдаёт. Все что-то получают, только не я. Такие как я, отбирают, выковыривают и истребляют. Я поднимаюсь за тобой на пятый этаж, когда ты уже хотел было закрыть дверь, но тебя отвлёк телефонный звонок и качнулся маятник, перевесив чашу весов. Отвернувшись, ты быстро ответил, так быстро, что это наверняка звонит твоё счастье и спрашивается о том, выгулил ли ты пса, купил ли продукты на ужин, а будешь ли ты свободен сегодня вечером, а можно ли счастье останется с тобой сегодня и навсегда? Не отвлекаясь на лай пса, которого я оставляю за дверью, позабыв, ты уходишь вглубь одной из комнат, а я запираю дверь, чтобы никто не услышал. Пёс продолжает громко лаять, но меня это не останавливает. Глаз нестерпимо болит. Мне больно. Я подкрадываюсь к тебе со спины и оглушаю, как волна, разбивающая о высокие горбатые скалы. Твоё счастье больше не слышит твой участливый смех и улыбку, которую не видишь, но явственно ощущаешь, твои шутки и заманчивые предложения остаться на ночь. Уложив тебя на пол, я сажусь сверху и аккуратно, с хирургической точностью провожу подушечкой пальца по твоему прикрытому веку, по тому глазу, что у меня нестерпимо болит. Только в этот момент ко мне приходит осознание, что болит потому что внутри тебя осколок Меня, того всего радостного и счастливого, что я потерял, а теперь нашёл. Меня не мучает совесть, терзает только жгучая боль. Склонившись, я целомудренно и со всей любовью целую твоё веко, а потом оставлю кровавую дорожку, вырвав из твоего глаза тот самый радужный осколок, красивый и тёплый, как вечное лето и верну себе. Три дня я пролежу вместе с тобой на полу, как и твой пёс за дверью. Мой мир больше никогда не будет прежним.

12:49 

В твоём роду явно были ведьмы, те самые, с чёрным смоляным волосом, которыми меня пугали в детстве перед сном и я исходил жаром, как свеча, догорая до самого утра, пропадая в своих кошмарах. Я вспомнил слова бабки, когда повстречал тебя в кафе на улице Отчаянных, когда змеи на моей груди зашевелились, царапая гладкой чешуёй бледную кожу до глубоких красных борозд. Ты сидел в самом углу кафе, в самом тёмном и дальнем, куда едва достигал дневной свет, и пил чашку кофе, как самый обычный человек. Казалось, что ты собрал вокруг себя все тени мира и обмотался ими, как тёплым шарфом в эту дождливую непогоду.
В твоём роду явно были ведьмы, иначе как объяснить твой взгляд, такой тяжёлый, как вековой грех, который не искупит ни один миссия, такой жгучий, как горящие хвойные леса, в которых отдыхает моя душа под королевской кроной столетних и могучих, изнывающие от немилостивой ласки, оставляющей лишь пепелище и гарь. Меня начинает трясти, когда обнаруживаю на белоснежном боке фарфоровой чашке пепел от моих пальцев. Что за чертовщина? Быстро вскидываю взгляд в твою сторону, но ничего не нахожу, только улавливаю тень чёрного пса, сверкающего своим инферальным алым взглядом. Мне становится дурно и ужасно душно, словно оказался в жерле быка, заживо запекающего в своём чреве человека. Запинаясь, срываюсь с места и со всех ног несусь в сторону уборной, задев по дороге русалку с волосами цвета морской волны, стройная, как струна и чарующая, как мимолётное видение, но её сказки меня не интересуют, как и звонкий, подобный переливу родника возмущённый девичий голос. Скрывшись за красной дверью, выкручиваю вентиль крана на полную и плескаю ледяную воду в лицо. Зажмуриваюсь, ощущая, как в голове стучит набат, который когда-то слышал в чёрной проклятой деревне, сожжённой моим дедом несколько лет назад, и где-то остро колит под ребрами.
Плотно зажимаю ладонью рот, боясь, что из меня сейчас начнут вываливаться слова нескончаемым потоком, как обычно это бывало, когда впадал в транс, окутывающий меня своим туманным коконом, изолируя от реального мира. Закатываю глаза и едва успеваю прислониться плечом к стене, медленно сползая по ней, как и всё пространство вокруг, расплываясь неясными подтёками. Меня снова засасывает изнанка реальность, в которой иные хотят разорвать, жадно выскрести ложкой сладкое нутро, что так любят пожирать те другие, давно покинувшие этот мир, но не желающие расставаться с ним, вовеки веков. Их чёрные, обгоревшие пальцы пульсируют обжигающим жаром, хватают за шею, лицо, руки и ноги, прижигая, как раскалённый металл. Из меня вырывается бешеный крик. Плоть горит и мне нестерпимо больно. Их ненасытные рты испивают из меня жизнь, не церемонясь, откусывают по куску, будто я праздничный торт. Один из них облизывает мою шею своим шершавым языком и царапает бедро до крови, размазывая её по внутренней стороне, выписывая непонятные мне надписи древнего проклятого слова. Это было последнее, что запечатлел мой мутный взор, перед тем, как твоя рука вытащила меня за шкирку из этого нескончаемого кошмара. Наотмашь бьёшь по щекам, приводя в чувства, и громко материшься.
— Кто ты, чёрт тебя подери?... — в голове продолжает греметь набат. Мне слышатся крики, сгорающих душ проклятой деревни. Краем глаза успеваю заметить проседь серебра волос на твоих висках и неестественный янтарный блеск, в глазах.
— Твой счастливый билет, спящая принцесса, —широко ухмыляешься и рывком поднимаешь меня с полу, будто во мне вообще нет веса, словно я ветер, лёгкий и эфемерный, а потом взваливаешь на плечо, как мешок с картошкой и уносишь в своё логово, где тебя ждёт чёрный пёс и крепкая сигарета с чашкой горького кофе.
— В твоём роду явно были ведьмы…

20:43 

Я называл тебя клевером. Нет, ты не приносил удачу, а наоборот даже, постоянно влипал в какие-то неприятности. У тебя были такие большие влажные голубые глаза, будто в них насыпали соль и ты вот-вот заплачешь от боли, а плакал ты редко. Твои глубокие голубые глаза видели много, а твои руки так мало ощущали и почти не чувствовали тепла. Как сейчас помню твои угловатые худые плечи, из которых, мне казалось, по ночам вырастают крылья. Ты просто их прятал и не показывал, так я считал и даже глупо обижался, что мне ты их никогда не показывал, только лилово-зелёные синяки и порезы. Если задуматься, то я почти ничего не знал о тебе и одновременно знал почти всё, только не говорил вслух, оставляя при себе свои предположения и догадки, складывая в коробку с тёмными сказками. Такой маленький, низкий и хрупкий, совсем как клевер с красивым ртом. У тебя была одна невероятная способность, которую помню до сих пор. Когда вода касалась твоей кожи, она становилась тонкой и прозрачной, словно впитывала её, принимая её облик с золотистыми разводами света вместо вен. Если полностью окунуть твоё тело в воду, то оно станет таким незначительно невесомым и почти невидимым, словно ты медуза, дрейфующая на волнах. Я называл тебя когда-то клевером, когда-то очень давно, в зарослях беспечной зелени.

20:42 

Я одел тебя в оперение белоснежной вороны среди райского сада мирской жизни в окрестностях туманной и тоскливой Англии лишь для того, чтобы ты принадлежала только мне. Я хотел сотворить грех, и измять твой по-детски невинный лик, как мастер мнёт податливую глину, но не для того, чтобы сотворить предмет искусства, а наоборот, обречь тебя на уродство развратной красоты, такого извращённого взрослого, как я. Мы любили с тобой танцевать вдвоём, когда нас никто не видел. Твои маленький худые ножки, будто кукольные, вставали на мои лакированные, вычищенные до блеска туфли, сделанные на заказ невероятно красивым юношей по имени Анри, любящим курить с моих рук и пить кровь Господа с моего рта. Ты прости ему эту вольность, но он дьявольски хороший мастер. Согласись, вино и сигареты достойная цена его таланта. Я всегда носил только дизайнерскую обувь. Такую же мне нравилось дарить и тебе, помимо секретов, что вкладывал своими длинными ухоженными пальцами в твой маленький пухлый рот, как вкладывают вишню, окрашивая губы ярким ароматным соком. Когда тебе исполнилось одиннадцать, у нас накопилось достаточно секретов, чтобы они забили твои лёгкие, чтобы ты не смогла сделать лишнего вздоха, который мог бы их выдать. Каждый раз моё чёрное сердце взрослого трепетало, когда твои изящные детские губы оставляли яркий след помады на моём белоснежном воротнике. Я научил тебя красить губы лишь для того, чтобы ты могла клеймить меня. Безумно люблю танцевать с тобой и смотреть в твои блестящие глаза цвета южной морской волны, блестящие и большие, смущённо и радостно мерцающие от одного моего взгляда в твою сторону. За всё время, что мы проводили вместе, ты научилась понимать все мои жесты и слова, которые были понятны, только нам двоим. Моя самая драгоценная. Моя Адель. Мой терновый венец на ледяном куске, что именуется сердцем.

20:41 

Многие дни напролёт, я смотрел в твоё окно и наблюдал за тобой, смотрел со стороны на твою жизнь, в которой ты был совершенно один. В силу своей работы, я мог работать на дому и заодно следить за тобой. Даже не знаю, когда именно началась моя ненормальная одержимость наблюдать за твоей жизнью, может потому что у меня её не было? Ты работал с 9 утра до 9 вечера, 5 дней в неделю. К тому времени, как моя одержимость стала болезнью, я наизусть выучил твой график. По выходным, иногда, ты приводил в дом девушек и проводил с ними ночь, но никогда не позволял оставаться у себя на ночь. Это грело моё самолюбие и раздражало одновременно. Мы ни кем не приходились друг - другу, но я заочно считал тебя своим. Почему? Быть может, потому что я был один и ненавидел всех вокруг? Но не понимал, почему не могу возненавидеть тебя. Ты отличался от других. Ты не был человеком. Твоё любимое занятие – возиться в гараже со своей машиной, пить пиво и читать книги. Порой человеку нужно так мало для радости и спокойной жизни. Впервые я почувствовал это страшное желание убийства, когда одна из твоих подружек на одну ночь, задержалась до утра. Сначала, я воспринял это, как неприятную случайность. Может ты был сильно пьян? Но после. Мои опасения стали моими ночными кошмарами. Ты полюбил её, и теперь она оставалась у тебя почти каждый день и даже на ночь. Откуда это страшное желание отнять чужую жизнь, не принадлежащую мне? Когда наступила ночь, в полнолуние, я убил тебя прямо у неё на глазах, перед этим связав эту красотку. Признаться, вкус у тебя отменный. Я оставил её в живых, обвинив, что это она виновата в том, что я убил тебя, чтобы она жила с этим всю оставшуюся жизнь. Но на самом деле, виноват был только я, тот, кто возненавидел весь мир, поддавшись желанию владеть миром, что был внутри тебя.

20:40 

Далеко-далеко, что кажется на краю всего Мира, живёт чаровник, который придумывает для людей сны. Он никогда не спит ни ест и не пьёт, будто и сам всего лишь сон мира. Одной глубокой ночью, написал чаровник сон для вора, да не просто вора, а короля воров. Нет ничего того, чтобы не было под силу ему украсть. Был богат не златом, да серебром, а талантом, да смекалкой. Ни осталось в мире ничего самого ценного, что ещё не украл король воров. Решил чаровник испытать и проверить, настолько ли хорош вор, как о нём слагают легенды и навеял ему сон, глубокий, как океан, тёмный, как сердца людей. Приснился Королю кубок, из которого мочит губы сам Творец мира. Великолепная ручная работа серафимов поражала своей красотой, очаровывая. Не видывал никогда ранее король что-то столь такое же прекрасное, как этот кубок. Взмолили руки его о чаше, возжелало сердце его заполучить её во чтобы то ни стало. Пробрался король в сокровищницу Творца, пройдя самые тяжёлые испытания, и как только коснулся кубка, ослепил его яркий свет и на месте него уже стоял человек на босу ногу, с золотым обручем на шее. Подивился вор такому диву, что чаша то живой оказалась. Стал думать, как теперь быть, да долго думать не пришлось, человек сам за него всё додумал. Говорит ему мол взять его может только тот, кто чист душой и сердцем. Понятное дело, вор засомневался, разочаровался и даже расстроился, но сдаваться не собирался. Тогда он уговорил человека спуститься вместе с ним на землю, якобы душа и сердце его чисты только на земле. Согласившись, вместе они спустились с небес и ступили на землю грешную. Пока шли по земле людской, много повидали, многое узнал человек, что поил самого Творца о сердцах людских, не заметив, как сам стал человечным, грешным, с живым сердцем внутри. К концу их путешествия, человек босоногий и светлый обратился снова в кубок, вот только не сиял он уже своей красотой, да бока потемнели. Взял король воров кубок в руки, да возрадовался. Обманул он его, сердце человека уже не было чистым, а значит и такой же нечистый, как он может взять его в руки. Правдой оказались слухи, что молвили о великом короле воров. Прошёл он испытание чаровника.
С первым лучом рассвета, проснулся Творец и открыл свои очи, взглянув на мир, держа в руках, потемневший кубок. Хитро щуря глаза, улыбнулся Творец и сонно потянулся, гадая какие испытания ему ещё придумает чаровник. Король воров и Творец в одном лице. Только такой Бог мог создать этот мир.

21:09 

08.06.2016 в 23:18
Пишет Ангел сентября:

Молодой месяц острым серпом зацепился за крышу высотки напротив так, будто не висит, а стоит на ней. На самом ее краю.
Знаете, это такое удивительное, волнующее чувство. С одной стороны, это переполняет тебя, и в то же время ощущаешь убийственную ясность ума.

Ты стоишь и думаешь о тысяче вещей, но все мысли вмиг вылетают из головы и разносятся ветром, исчезая в вечерних сумерках или темноте ночи.
Сидеть, свесив ноги и смотреть, как внизу полыхает огнями город, а над головой, плывя в легком дымном тумане, мерцают звезды.
Неуловимость момента. Ничто не повторится вновь, пленку жизни не отмотать назад… нужно ли?..
На самом деле, я нечасто подходил к самому краю. Не из-за боязни высоты, нет. Из-за непреодолимой тяги заглянуть бездне в глаза, переступив тонкую грань.
Как правило, с бездной меня разделал один шаг. Но продолжал стоять, отрешенно глядя вдаль – на дрожащие огни автострады, полусонные окна домов, на звезды, что каждый конец июля – август суицидально срываются вниз, без остатка сгорая на ходу.
Я чувствовал этот город, слышал его дыхание и биение механических моторов-сердец бороздивших ночное шоссе автомобилей.
И знал - он мой. Не какой-то отдельный город, весь мир.

Я в нем просто гость, и мне хорошо.

URL записи

00:28 

21.05.2012 в 05:40
Пишет Clisson:

Архитектор
- Не удивляйтесь, что за основу я беру классический стиль. Ведь если и быть во Вселенной постоянству, то где, как не здесь? О, это наша гордость, но и проклятие тоже. Измениться значило бы признать поражение. "Мы были правы с самого начала", - гордо говорят белоснежные колонны. Всё вокруг соглашается, и перистый Парфенон, и окрашенные огнем дворцы.
Взгляните сюда, на эти обездвиженные фигуры. О нет, они живые, - к их несчастью - смотрите, как прикованы их глаза к самым прекрасным женщинам. Как танцуют те и обнажают свои тела, с бесстыдным и бесжалостным удовольствием. В шутку я называю это место "Сад земных наслаждений". А мраморные скамьи с шипами, украшенные львиными головами, чудесны, не так ли?
Песчаник. В этом доме обитает разочарование. Людей встречают теплой улыбкой, а потом им презрительно смеются в лицо. Сюда подходят желтоватые ступени. Как раз цвет отчаяния.
Тише, вон там, задевая цветы своим горящим плащом, проходит вечный князь, и земля плачет от его шагов. Он решил скорбью исправить каждый божественный миг.
А вот и площадь, украшенная несуществующими идеалами и поверженной добродетелью. Этот памятник ложной надежде отлит из бронзы. Посмотрите на ее увековеченную улыбку, на презрение, таящееся в ее застывших глазах.
Куда вы? Или вы уже достаточно напуганы и теперь спешите наверх, глотнуть свежего воздуха?
- Вы смеетесь над нами, чтобы забыть собственную боль. Но вы забыли, что надеяться можно даже в аду.

 

URL записи

22:20 

11.02.2013 в 02:55
Пишет Clisson:

Рафаил недоумевал, отчего у дьявола такое хорошее настроение. Вряд ли причиной было вино из погребов Вельзевула (вы видели когда-нибудь погреба на небе? Конечно нет, все веселящие напитки тайком поставляются из грешных глубин).
Они сидели в сторожевой башне у ворот рая. Рафаил часто приглашал дьявола поговорить о растянувшемся настоящем. Нетрудно понять, зачем это нужно ангелу - великодушие к побежденному врагу придает сил. А жалость приятно бодрит. Когда падший князь смотрел в окно на навеки потерянные Елисейские поля, взгляд его выражал смешанное чувство тоски и досады.

Но сегодня у дьявола довольно лучились глаза, и от этого в душу закрадывалось беспокойство.
Уж не сбил ли он кого-нибудь с праведного пути? Рафаил украдкой кинул взгляд на Землю. На первый взгляд, все было в порядке - одни молились, других сжигали, блаженный Августин что-то усердно писал.
Впрочем, он был рад, что есть кому пожаловаться. В конце концов, и у дьявола есть сердце, он выслушает и поймет.
- Рай теперь не тот. Я, конечно, не привык обсуждать их решения, - понизил он голос до шепота, - но что-то не так с нашей системой судейства.
Дьявол слушал с интересом. Он подносил кубок к губам, но не пил, а втайне выливал содержимое наземь, и из капель вырастали жаркие анемоны.
- Расскажи мне теперь, как грешники идут в ад? - спросил Рафаил, чтобы разрешить мучившее его любопытство. - Наверное, еле переставляют ноги, а увидев указатель "До ада 100 метров" падают на колени с воплями отчаяния. Указатели, несомненно, нужны, чтобы не было отговорок - мол, заблудились и по ошибке свернули в рай.
Дьявол только улыбнулся.
- А может, они бегут, опережая один другого, полностью приняв заслуженное наказание? - в голосе Рафаила зазвенел восторг. - Рвут на себе одежду, торопливо подставляют бескровные тела раскаленному железу? Они лелеют надежду, что страдание, быстрее начавшись, быстрее закончится, ведь так?
- Нет, мой друг. Они идут с достоинством, с чувством выполненного долга, уверенные, что теперь их встретят как королей.
- Но почему? - воскликнул Рафаил, вдруг припомнив настороженные лица праведников у ворот рая.
- Я поменял указатели местами, - дьявол рассмеялся, не в силах больше сдерживаться.
- Как, на этих священных, законом охраняемых дорогах?
- Нет, на Земле, - невозмутимо ответил дьявол.

URL записи

16:24 

Шшшшшшшшш....

Каждый раз, снимая очки, он менялся во взгляде. Если встретится с ним взглядами, покажется, что напарываешься на острый нож. За стеклом его очков был совершенно иной мир, о котором ни кто не знал, а он не хотел рассказывать. Спокойные голубые за линзами очков глаза и совершенно дикие, как у волка, с золотистым ободом вокруг зрачка без них. Его коллекции книг мог бы позавидовать любой антиквар. Он слишком молод для них лицом, а на висках невидимые человеческому глазу седины. Он пьет только зелёный чай и ни капли алкоголя. Каждый день гуляет в центральном парке до рассвета, прикармливая лебедей, мысленно простреливая взглядом их белопёрые груди и крылья. По ночам он плохо спит и заглушает кошмары сексом, не оставляя своим не знакомым – знакомым пассиям ни одного шанса на чашку кофе утром. Знает Ницше наизусть и ничего не помнит из детских сказок, что читала мама перед сном. У него дома живут два питона. Порой, в редкие минуты слабости и одиночества, он выпускает их из террариума, раздевается до гола и ложиться вместе с ними спать на пол, ощущая как чешуйчатые мощные тела обвиваются вокруг тела, оставляя следы –синяки. Прошлой ночью ему приснилось, что треснула линза от яростного удара Сэма со змеиным взглядом, и осколок врезался в глаз. Кошмары перестали быть просто сном. Сэм перестал быть просто виденьем.

14:32 

Ничего нет. Я сам себя выдумал.
Всё вокруг сплошная выдумка, игра воображения, а я рассказчик, фокусник и лицедей.
Ничего нет. И меня нет. Мне всё приснилось.
В голове будто не закрыт кран. Капли воды равномерно отстукивают, разбиваясь водянистыми мыслями.
Ничего нет. Вас нет. Я всё выдумал.
В этой комнате никогда не включали свет. Всевозможные следы присутствия под толстым слоем пыли.
Ничего нет. Моя правда во тьме и смирении.
Мне снится чудесный сон. Туши свет и продолжай смотреть сон, пока киноплёнка не оборвётся.
Ничего нет. Я всё выдумал.


00:38 

Я выходил из глубин леса на твой зов, как выходят лесные звери, чтобы погреться в лучах высокого дарующего свет Солнца. Сидя на широкой полоске тени, что отбрасывают густые многолетние ветки елей, на границе света, я жмурил светлые глаза от твоего солнечного мерцания во взгляде. Северный ветер ерошил шерсть, и от холода ломило лапы, а вокруг стоял гул многоголосого дремучего леса. Твои шаги по скрипучей вате снега, как первая капель. Твои руки пахнут весной и свежестью студёного снега. Срываясь на быстрый размашистый бег, настигаю тебя и валю в снег, утаптывая лапами своё Солнце, чтобы спрятать под снег и лизать его до весны, обжигая язык, греясь. Твои щёки горят пятнами зари от стужи, а на одежде комками застывший лёд. Припадаю белой шкурой тебе на грудь и протяжно вою, ощущая под брюхом раскалённый жар в груди. У моего северного Солнца пылающие глаза - янтари. У моего Солнца родной голос зверя.

14:38 

Мои глаза никогда не видели ничего ярче белизны Белого мира. Мои руки никогда не трогали ничего теплее льда, что затянул глубокие озёра, сковав мёрзлым сном синие воды. Мои ноги никогда не ступали по чему - то более мягкому, чем снег. Я помню рождение этого мира, сотворённого с моим первым вздохом, когда глаза мои впитали перелив северного сияния. Всё это один сплошной долгий и нескончаемый сон..
Я помню..Знаешь, помню то первое моё видение иного мира через твои широко раскрытые глаза. В твоём мире всё верх дном. Наоборот. Твой мир не знает покоя, что царит в Белом мире. Но он такой болезненно живой, как и твои сновидения. Этот Белый мир, как стеклянный шар, в котором никогда не кончается снег, а стеклянные стенки неустанно облизывает звенящая вьюга. В ледяном гроте, я храню последние сновидения, уходящих.
Я неустанно и тайно наблюдаю за тобой и глаза мои наполняются осколками нещадного холода, от чего жемчужная светлость глаз мерцает, как тот снег, которому ты так беззаботно радуешься, совсем не чувствуя острых клыков зимы. Ты давно стал привычным гостем в моём мире, в который каждый раз торопишься вернуться, будто боишься опоздать, переступив через порог сердца, принявшего на грудь россыпь таблеток снотворного и нехватки кислорода, что захватил с собой в лёгких только на одно последнее желанное путешествие. «Весь в белом, словно это особый ритуал, чтобы оказаться здесь». Твоя улыбка такая тёплая и искренняя, как взбалмошная обманчивая весна, о которой давным давно забыл, что срываюсь на звенящий и весёлый смех, что эхом разносится по округи непроглядной и оглушительной тишине.
- Пришёл,- моим голосом отзывается всё, что тебя окружает, резонируя, но твой взгляд не увидит, цепляясь лишь за невидимую, но слышимую улыбку.
- Джек. Зови меня Джек, - бесшумно ступаю по скрипучему снегу, мелькая, как вспышка, неуловимо, но близко. Ловлю твою улыбку, как ловят сачком пёстрых крылатых, и улыбаюсь в ответ, только улыбка моя молчаливая, как высокое лазурное небо над головой.
Я вижу тебя насквозь, пронизывая взглядом твоё ещё не угасшее горячее сердце, постепенно засыпающее, как и всё в этом мире, но оно ещё трепещет, такое пылкое и ритмичное, отчего мне хочется сжать его в холодных руках и обжечь руки, окропив этим ласковым теплом давно забытого. Ты так прерывисто дышишь, как не дышит ни что здесь, выдыхая облако пара, под которое хочется подставить лицо и узнать, оттает ли снежная корка на коже. Ты умоляешь взглядом, как умоляют ангелы своего Создателя обратить на них свой отеческий взор, и я снова радостно смеюсь, что задеваешь за живое, которого во мне, кажется, и вовсе нет, но ты напоминаешь. Раскинув руки, осыпаю тебя покрывалом узорчатым из многообразия снежинок, и ни одна не повторяется в своём тонкоузорчатом кружеве.
Но твоё отчаяние и смятение пробуждает вьюгу, чутко откликнувшуюся на твой зов, как отвечает бледноликая волкам. Её широкий язык мажет ветром по твоему лицу, опустившимся рукам, поддувает под одежду, пробегаясь колкими мурашками, будто царапая. Вьюга воет и ластится к тебе, что меня поражает и завораживает. Проходит какая-то минута, а мне, кажется, будто целая вечность и всё вокруг стихает, заполняясь протяжным тоскливым воем вьюги. Кружит метель, а небо роняет пуховые крупные хлопья. Обмотавшись вокруг твоего горла, урчит, сковывая дыхание, перебивая стук сердца. Смотрю на тебя коленопреклонного с руками, покрасневшими от холода, с ресницами, побелевшими и запорошенными, явившись, чтобы успокоить метель, принести покой. Протянув руку, касаюсь ладонью твоей щеки. Вмиг от прикосновения по ней расходится снежный узор, поблёскивая и мерцая, как звёзды. Я вижу твой последний сон, застывший во взгляде. Такой невероятно красивый, как тайна, которая никогда не будет разгадана и в этом её наивысшая прелесть.
- Мертвым не место в моем мире, - твоё время вышло, застыло в этом ледяном безвременье. Твои злостные слова, что я жесток, так отчаянно горячи, что лишь улыбаюсь, пока твои веки тяжелеют и сердце замедляет бег. Спустившись ладонью вниз, прикладываю к груди, проникая внутрь, и достаю хрустальный шар. Отступив назад, выпрямляюсь и верная вьюга, заметая мой образ, стирает неровным мазком, словно и не было, а твои руки до сих пор тянутся, как тянутся к свету. Покачав головой, лёгкий, как взмах крыла, приподнимаюсь над землей, ступая невесомой поступью, и покидаю тебя, забирая с собой твоё прекрасное видение.
На краю Белого мира простирается вечное озеро, зеркальной чистоты, окружённое густым заиндевевшим лесом, а посредине озера растёт и цветёт огромное посеребрённое дерево, на ветках которого висят стеклянные шары со сновидениями ушедших, чей сон я храню и оберегаю. Усевшись на высокую ветку, вешаю твой хрустальный шар, ещё хранящий человеческое тепло души. Пальцы бережно оглаживают ровную шарообразную поверхность. Прикрыв глаза, прислоняюсь спиной к коре дерева и слушаю твой последний шёпот, которым зовёшь меня, и едва заметно улыбаюсь.


13:17 

Обличительно тонко, наизнанку

26.12.2015 в 11:02
Пишет Hungry Like the Wolf:

Слова-паразиты нашего времени: "привет", "спасибо", "я тебя люблю", "желаю удачи", "искренне рад", "отлично выглядишь", "эй, дружище", "позвони мне", "скучаю", "целую крепко", "как ты?", "разрешите", "простите любезно", "всё будет хорошо", "я тебя прекрасно понимаю".(с)

изображение

Вспоротые бумагой подушечки пальцев маленького волшебника едва подрагивают в нетерпении, руки почти по локоть небрежно перепачканы во все оттенки тёмно-красного: переспелого граната, багрянца, свернувшейся крови, ржавчины, дикой волчьей ягоды, махровой розы; в невероятных, бездонно синих глазах прячется нежность, тепло, пустота, поглотившая звезды, обман прикосновений, вытягивающих душу.
Мальчик-загадка, лирик, бес.
Мальчик с разбитым в крошево рубиновым сердцем, каждому по осколку – остро, в вены, зрачок, под кожу – никто не уйдёт обиженным, оставленным, оскорблённым, каждому – по улыбке.

URL записи

20:58 

Во мне кипела ярость, плескалась в груди томным маревом, билась о кости, не находя выхода. Перед глазами всё окрашивалось в пятна диких лесных ягод, ядовитых на вкус. Сжав пальцы в кулак до красных полумесяцев от коротких ногтей, я сдерживался из последних сил и Бог тому свидетель. Мою грудь пекло и обжигало с такой силой, что казалось, сердце сварится в крутом кипятке жгучей крови и трепетной ласке. Сметя последние преграды, сомнения и грубо, по – собственнически зажав ладонью рот тоске, я вспомнил кто я по праву первой алой. Жадный до рук твоих, которые демоны мои обратили в золото, эгоистичный до человеческой шкуры твоей, как острая рапира, которой желаю проткнуть твою шкуру звериную белоснежную, как облако, вырывая вместе с россыпью драгоценной, густой и вязкой. Горло царапает злостный хрип, когда изо рта рвётся рык, утробный и голодный, скрывающий в своих щитах зов, далёкий и громкий, что в пору сорвать голос. Я закрываю глаза, чувствуя, как по ладони катятся горячие дорожки, падая на пол неровными кляксами. Вдох. На выдох, я сорвусь и разорву тебе глотку. Выдох.

21:45 

Раз всполыхнув, ты уже не угаснешь, а будешь гореть, даже, когда внутри взорвётся сверхновая и всё будет выжженно, ты будешь гореть, тлеть и коптиться. Я ступаю по горящему полю, едва не переходя на бег, но пламя не трогает мои ноги, а как прирученный пёс облизывает, лишь едва оставляя след от копоти. Остановившись, закрываю глаза и чувствую, как лицо и грудь обдаёт жаром, тёплые волны огненного моря накрывают с головой. Вся земля вместо снега усыпана пеплом. На выжженной земле расцветают красной зарёй цветы – костры, а лепестки их мерцают горячим теплом. Живые. Ноги подкашиваются, и я падаю на колени, всколыхнув густой пылью чёрный пепел. Из земли прорастают сухие корни и оплетают тело, туго и крепко. По корням струится живое пламя, питая, и дерево зацветает, распускаясь багровым пламенем, и я цвету вместе с ним. По огненному полю, ветер разносит алые лепестки. Тихо поскрипывает пламя.


Шут

главная